… соседок-бабушек — мешок макарон. Они не делятся. <…>

Маманя моя — дура. Она всех подкармливала осенью. В том числе и Азу. Тогда у нас были продукты и деньги. Теперь ничего нет, кроме килограмма гнилой муки. <…> Наша основная еда — стакан воды, одна ложка муки и покрошенный туда лук. Выпиваем и ложимся.

Пять кошек у нас уже умерли. Мама хоронила их в садах-огородах за домом. Над каждой рыдала, как над ребенком. Остался один кот. Большой и полосатый. Он, как и новые люди, явился из другого района города. Мы зовем его Хаттаб. Кот очень хочет жить! Ест соленые помидоры! Грызет полусырую, без масла, пышку. (Рецепт прост: сода, вода из снега, гнилая мука и разогретая на костре под обстрелом пустая сковорода.) И приносит обгоревших птиц. У кого-то периодически ворует сушеную рыбу. К счастью, он везучий — не попадается! Вчера мы отняли у кота Хаттаба кусок рыбы и мгновенно съели!

Во дворе жители поставили большую круглую сеть. Насыпали крошек. Ловят голубей в самодельную западню. Ловят, ловят… Только голуби не ловятся.

Сегодня настойчиво били по нашему дому из пушек. С одной и с другой стороны. Мы принимали соседок с внуком у себя в спасительной нише коридора. Временами, наоборот, сами перебегали в их коридор — посидеть на полу. Обстрел длился несколько часов. Снаряды стали попадать к нам во двор. Каким образом мы живы?!

Своей эрудицией мне заниматься некогда. Ранний подъем, в 4—5 часов утра. Ищем, колем, пилим дрова. Готовим еду в подъезде или дома. Все делаем, пока не рассвело. (Чтобы не был виден дым. По дымовым точкам — бьют! Думают — боевики… Как же. Тут полно мирных жителей!) Я так устаю, что за Аладдином почти не скучаю…

Патошка-Будур

 

 25 декабря 1999

 

 

Аза и Лина — лжецы и абсолютные негодяйки! Вышли на свой подъезд и кричат, что мы у них украли муку! Как будто мы ходим в их дом! И вообще в их подъезд! Мама даже не ругалась, говорит: “Кто хочет, пусть идет и смотрит, что мы едим. Какая у нас мука!” Разумеется, смотреть желающих не было. Но “кино” было сделано… Почему такая ненависть? Я ничего не понимаю. Наши окна не выходят во двор. Мы редко видим своих соседей. Их “походами” не интересуемся. В чем дело? Я не выдержала и крикнула толстой Азе: “Эй, ты, дрянь! Зря моя мама носила тебе еду! Проведывала, когда ты болела! Ты врешь, чтоб с себя грехи снять?”. Аза не смолчала, обозвала меня блядью. Пообещала избить. <…>

Стреляют из орудий. Мама зовет меня в квартиру, в нашу нишу, говорит об опасности. Я не иду. Стою и смотрю на дом напротив. Туда, где скрылись две женщины, оскорбившие нас ложью. Я вижу: рушатся его этажи. Горят пожары. Весь дом — в черном дыму. Он — черен! Его не видно! На месте дома — пустота… <…>

26 декабря 1999

 

 

Днем я плюнула на все и решила поспать. Нас продолжали обстреливать из пушек. Зато, когда я проснулась, стояла полная тишина! <…>

Мама злится все сильнее и сильнее. Ее характер совсем испортился. От голода, наверное. Я стараюсь не огрызаться. Наоборот, я рассказываю маме что-то отвлеченное. Постоянно болит желудок. Постоянно хочу есть. Мне мерещится кусочек настоящего белого хлеба. Кажется, ничего нет вкуснее. Съесть бы его — и уже не так страшно умирать.

Из ноги при помощи пареного лука и урины вышли сразу две осколочные крошки! Почти без боли. Нога красная. Опухла…

Соседи бродили по дворам. Нашли парней, убитых в гаражах. Человек десять… Надеюсь, Мансура среди них нет. Среди убитых есть кто-то из наших домов. Но нам не говорят.

Полина

 

 28 декабря 1999

 

 

<…> Орудийный обстрел ведут прямо по нашим домам! В наш подъезд снаряды попали не меньше тридцати раз… Соседи-старушки с больным внуком — у нас. Прячутся. С их стороны бьют прицельно по окнам. О! По подъезду снова попали. Дым! Все в дыму.

P.S. Буря! Скоро, наверное, опять пойдет снег…

Царевна Будур

 

 29 декабря 1999

 

 

Не могу понять — почему стреляют из танков по окнам? Сейчас где-то в нашем доме — пожар. Мы не спали всю ночь. Жуткие идут бои. Верхние этажи нашего дома провалились, прочно сцепившись между собой. Полностью цел пока только первый этаж. В доме напротив — картина та же… Голодаем. Продуктов нет.

Сегодня я поздравляю тебя, дневник! И себя, конечно, и все, что дышит и движется, с новым 2000 годом!

Поздравляю тебя, мой любимый! Мой Аладдин! Мой принц и мое несчастие…

Тебя, моя измученная мама!

Мой привет тебе — Мансур! Я скучаю, сосед. Я желаю тебе удачи. Надежных друзей! Дыхание моей благодарной памяти пусть коснется Ингушетии. Твоего дома…

Я очень хочу, чтобы все, кого я знаю, даже те, с кем я враждую, — были живы! Обязательно!

Нашего последнего кота Хаттаба разорвали голодные собаки. Мы не успели помочь ему. Он только жалобно вскрикнул по-кошачьи в последний миг жизни…

Снег лежит черный от пожаров. Его надо процеживать через ткань, чтобы пить… Ветер и белая метель. Но очень скоро все становится серым! Мы растапливаем снег на печи в железном ведре. Фильтруем через тонкое чайное полотенце. Из полного ведра получается две — три кружки воды. Только для питья. Мы грязные, как черти. Собираем снег рядом с родным подъездом. Ночью или ранним утром. Далеко не ходим. Страшно! Обстрелы двора внезапны.

Спим на полу. Снег можно соскребать прямо с пола, так как стекла давно вылетели… Но долго держались. Никто не верил, что они вообще продержатся до ноября.

Под окнами вчера, как призраки, прошли русские мужчины. Они были в старых гражданских куртках. Но сразу видно — военные! Налепили “жучков” под подоконники. Теперь бьют туда, где слышны шаги и разговор… Как жить? Стреляют по окнам. В своей собственной квартире мы ходим на четвереньках! Голова — ниже уровня подоконника! Как собаки. Нам не дают подняться в рост!

Мы загородили окно всем деревянным, что нашли у себя, и книгами. Сегодня добавили ко всем загородкам старый матрас. Он послужит звукоизоляцией.

Все дни мы лежим в нише коридора. Часто вместе с бабулями Стасей и Ниной. Мешки со своей одеждой и с постельным бельем (моим приданым) мы подтащили к входной двери. Вдруг пожар? Удастся спасти.

Скоро Новый год! Мама “раскопала” в груде хлама нашу искусственную, серебряную елочку. Поставила ее рядом с коптилкой, нарядила. Елочка заиграла блестками на слабых веточках. В темной, холодной, с закопченным потолком комнате. Она, на мой взгляд, — лишнее сокровище…

Будур

 

 30 декабря 1999

 

 

Судя по реву моторов, по трассе идут большие машины или танки. При помощи проклятых “жучков” теперь стреляют на все шорохи и звуки. По нашим домам и по подъездам. Опасно выходить! Но запас дров на кухне у нас большой. Под дровами мы спрятали две самые любимые вещи. Еды нет. Муку мы экономим. Ее капля осталась. Печь пышки не из чего. Разводим муку с водой и пьем. Это чтоб не сильно болел желудок. Мука — с привкусом гнили (конец мешка). Очень противно! Кроме соленых помидоров, у нас ничего нет. И помидоры заканчиваются… <…>

Будур

 

 4 января 2000

 

 

С наступившим Новым годом тебя, мой дорогой дневничок!

Мы два дня подряд пекли по одной маленькой пышке. Я ела ее! Горячую и сырую! Кричала: “Вкусно!”. Потом мы опять перешли на воду с мукой с покрошенным в стакан луком. Меня тошнит. “Лук необходим для десен, — сказала мама. — Иначе потеряем все зубы!” У меня уже почти все шатаются и несколько почернели. В основном целый день мы лежим в своей нише. Рано утром, пока не стреляют, держась ближе к домам, ходим к колодцу. Он через один дом от нас. Живущие рядом люди ругаются, ссорятся с нами. Воды там немного. Она с мусором. <…>

Сегодня светловолосый и светлоглазый парень-чеченец спросил у мамы: “Где вода?” Ему на вид — лет 17, в военной форме, без оружия. Он запросто сразу рассказал о себе. Сообщил, что помогает старшим. Колет дрова, носит воду, готовит еду. Что в их группе боевиков — его родственники. Автомат ему не дают! На шее у парня — светло-зеленые четки. <…> Парень отругал тех, кто хотел прогнать нас, мешал набирать воду… Пристыдил! Сказал, что вода — от Бога, она ничья. “Вода есть? Значит, для всех! Где живут люди? Близко или далеко? Кто они? Какой национальности? Это роли не играет!”. <…>

Скоро мы увидели его товарищей. Плотные молодые мужчины. Многие — белокожие и светлые. С рыжинкой в волосах! Возраст — от 25 до 40 лет. Они сказали всем жителям: “Ставьте свои ведра у колодца и уходите. Мы поднимем воду, нальем. Каждому по два ведра. Потом заберете! Не рискуйте! Рядом прикрытия нет!”. Колодец действительно расположен так, что подъезд ближайшего дома далеко. Шагов семьдесят. Все стояли в подъезде. Боевики налили воду. Когда разливали, повторяли слова: “Биссми Ллахи!” (ради Аллаха!). <…>

Будур

 

 7 января 2000

 

 

Сегодня совпадают два больших светлых праздника! Христианское Рождество и волшебная ночь перед мусульманской Ураза-Байрам… Завтра следует угощать гостей и не запирать двери дома… Двери мы давно не запираем — боимся сгореть. Стекол нет давно, но на наших окнах — решетки, прогнутые внутрь… Жаль, угощать нам людей нечем. Лук окончился. Мука осталась самая гнилая, подмокшая, на дне мешка. Все…

Сегодня с утра — не выйти. Минометом бьют по двору. Временами “работают” пушки танков. Танки видны на холмах. Они и с одной, и с другой стороны. Мы — посередине.

Квартиры горят… Полностью цел в нашем доме только первый этаж! Здорово грохнуло во дворе. Закричали. Мама вылетела ветром в подъезд. Четверо светлоголовых мужчин в военной форме с ведрами шли в сторону колодцев. “Вы куда?! — заорала мама, — бесстрашие показывать? О женах, о матерях не думаете?! Переждите в подъезде!”.

Обстрел усилился. Он велся из многих видов оружия. Попадания во двор стали частыми. У бабушек-соседок все чаще раздавались взвизги и крики. Мама вышла, постучала к ним в дверь, позвала к себе. Уложила соседей в нашей коридорной нише. Меня она силой втолкнула к ним. Мужчин из подъезда мама пригласила в комнату переждать стрельбу. Они вошли. Удивленные. Нерешительные. “Гости” не знали, о чем говорить. Помолчали. Затем, чтобы что-то сказать, спросили, как у нас дела с едой. Мама молча показала на пустой мешок, в котором на дне отсырела мука, стала с розовым оттенком. Тогда эти люди предложили: “Через дом, за подъездной дверью, стоит начатый мешок муки! Белая! Качественная! Вечером заберите себе. Лучше на санках. У нас есть еще”. Мама обрадовалась: “Вы спасли нас! Мы голодаем. Парень, что помогал нам медикаментами и продуктами, — ушел. Мы на рынок не ходим. Попадали в переделки, а сейчас — еще опаснее… Терпим! Положение таково: нас двое. Ноги у дочери — с осколками… Помните, в октябре? Ракета на рынке? Убежать, спрятаться в случае опасности она не сможет. И я одна ходить, искать — не рискую. Одной девочке в 14 лет, раненой, остаться никак нельзя…” — “А мы, наоборот, думали — у вас все есть! — удивились чеченцы. — Вы же не “бродите”… Ваши соседи со двора — всюду ходят…” <…>

К вечеру, часов в пять, мы привезли себе муку… Ура-а-а! Сразу пересыпали ее в наши большие кастрюли, чтоб не подмокла и не сгнила. В муку я запрятала свои любимые музыкальные кассеты с песнями, а также щетки, расчески, изоленту и прочие мелочи. Остатки товара из города Баку.

Незамедлительно явились бабушки-соседки. Мама отсыпала им муки. Много, килограммов пять, в их кастрюлю. Сказала: “Вас с праздниками! С русским Рождеством и Уразой-Байрам!”. Стася и Нина обрадовались. Пообещали подарить нам стакан настоящих макарон! Две картошки! Но не принесли…

Сегодня нам полностью разбили подъездную дверь. Здорово грохнуло! Сама дверь и укрепляющие ее доски разлетелись в щепки. Хорошо, в подъезде никого не оказалось! Завтра утром, пока будет темно, следует навесить новую дверь и прибить к ней задвижку изнутри.

Ходят вооруженные люди (под видом боевиков). Грабят. <…>

Будур

 

 14 января 2000. Пятница

 

 

<…> Слабость сильная. Пилить дрова трудно. Постоянно болит печень, тошнит.

В подъезд заглянул молодой парнишка с четками на шее. Один из тех четверых, что дали нам муку. “Тетя, — попросил парень мою маму по-чеченски, — ты брюки мне не постираешь? Я мамин. Я не умею. Старших мужчин просить мне стыдно и нельзя…”. Четки у него — светло-зеленые, прозрачные. Парень задал свой вопрос издали, стоя в дверях подъезда. Своим поведением он понравился нам. Не нахал! “Давай, неси! — согласилась мама. — Только у меня сердце больное. Всем стирать не смогу. Нет сил! Одному тебе”.

Он ушел и быстро вернулся. Ведро воды. Узкая баночка от кофе со стиральным порошком. В пакете — грязные брюки. Все оставил у двери. Мама постирала. Рано утром этот паренек забрал мокрые вещи. Сказал, что досушит их в подвале дома, где они живут. Там чисто и тепло. Поблагодарил. Пожелал здоровья и удачи. “Можно, я еще приду?!— выходя на улицу, спросил он. — Пожалуйста! Еще только один раз! Вдруг меня убьют?! Чтобы я в чистом был”… Мама кивнула. Последние дни она стала молчаливой — “да” и “нет” заключают основу общения с ней. <…>

Обеим враждующим сторонам надоело воевать. Все — “красные” и “белые” — отмечают старый Новый год! Оттого так тихо. Можно подумать — мирный день!

Будур

 

 18 января 2000

 

 

У нас вылетела дверь… Чиню. Вчера по нашим домам палили из пушек. Благополучно такой обстрел закончиться не мог! Один снаряд совершил редкостную подлость: он влетел в окно на первом этаже, к брату Азы. Все в однокомнатной квартире разнесло на мелкие щепки! Брата ранило в голову. Он всю ночь не приходил в сознание. Утром Шахрудин скончался на руках у Азы. <…>

Попадание в жилое помещение на первом этаже — большая редкость. Обычно сносит верхние этажи: третий, четвертый и выше… Могилу для Шахрудина, рискуя своими жизнями, копали мужчины нашего двора…

А 16 января русская пенсионерка Маня погибла при обстреле улицы из установки “Град”. Старушка Маня шла за хлебом на рынок. Мы не знаем, кто похоронил ее, где. (Искать ее квартирные документы и остатки пенсии, рыться в ее вещах — приходили женщины из дома напротив. Значит, они видели тело…) <…>

P.S. Осколки в ногах причиняют мне сильную боль. И болит сердце… Кружится голова, и приходится держаться за стены, иначе ведь можно упасть. Просто упасть на пол от голода. И тогда уже очень трудно встать, вы мне поверьте…

 

 

 

Бесплатный конструктор сайтов - uCoz